Царь грохает по столу кулаком с такой силой, что с него слетает графинчик с водой и разбивается об пол.
— Ну, академики…
Это слово он цедит так, что большего презрения выразить просто невозможно!
— Я вас всех отправлю быкам хвосты крутить… расплодились, дармоеды… так, Колька, ты хочешь туда охотничьи партии на разведку послать?
— Да, папá. Стоит это недорого. Возьмём студентов — охотников из Горной Академии, с последних курсов. Пусть вместе с солдатиками по тем местам полазят. По взводу выделить, а что найдут — в казну. А потом решим, что нам делать. Самим казённые заводы ставить, или кому продадим? У нас ведь, папá что Сибирь, что Вологодчина, что Архангельские Земли вообще не исследованы. Денег на это много не надо, а вот польза государству немалая выйдет…
— Да, Николай… Молния на тебя хорошо повлияла. Почаще бы такие громы небесные на головы царские падали, так и жили по другому…
Утром встречаю министра двора с хорошим фингалом под глазом. Он уверяет всех, что ночью вышел по нужде, и, споткнувшись, упал с лестницы. Но на меня смотрит с ТАКОЙ ненавистью… ладно. Нужно сделать ещё одно дело. Самое неприятное и самое противное. Но без него, увы, как говорят в Воркуте — полные дрова!..
Я приказываю заложить коляску и отправляюсь в гвардейские казармы… По пути останавливаемся, покупаем у мальчишки разносчика целую кипу газет всех направлений и видов. От официальной «России» до биржевых «Ведомостей». Конвой из горцев неторопливо следует за коляской. Вот и казармы! Ворота распахиваются, а я трогаю массивный «Ле-Фоше», спрятанный в сумке. Сам я в военной форме, как и положено наследнику престола. В кобуре — рекомендованный к ношению «Смит и Вессон». Часовой у полосатых чёрно-белых ворот вытягивается во фрунт, отдавая честь, и мы въезжаем во двор. Я вижу, как ко мне спешат комендант и начальник гарнизона, ещё бы — помазанник божий прибыл… Мои абреки спешиваются. Мы беседуем о всяких ничего не значащих вещах, между тем мои глаза высматривают нужного мне человека. Да где же он?! Впрочем, из окна офицерской залы сидя много не увидишь. Поднимаюсь, отставляя чашку с ароматным чаем, которым меня угощают, и вдруг… Да вот же ОН!!! Маленький седой унтер-офицер торопливо пересекает двор казармы и скрывается в крошечном, едва заметном флигеле на заднем плане. Я скомкиваю разговор:
— Простите, господин полковник… А кто этот пожилой унтер-офицер?
Начальник казарм краснеет, бледнеет, не зная, что ответить. А я продолжаю:
— Судя по внешнему виду, господа, он давно уже должен быть уволен из армии и получать пенсию…
— Ва-ва-ваше высочество…
— Я сам разберусь.
С одной стороны — они мне не подчиняются. С другой стороны — я цесаревич. А в очень скором будущем — наследник престола… Пока господа офицеры решают возникшую перед ними дилемму, я молча выхожу из офицерского собрания и придерживая на боку сумку, в которой спрятан револьвер, направляюсь к флигелю. Конвой спешит за мной. Горцы звериным чутьём унюхали, что ЧТО-ТО не так, и мгновенно насторожились. Между тем я подхожу к флигелю, без стука открываю дверь и… захлопываю её перед носом охраны. На окнах — плотные занавески, что несказанно меня радует. В зале за столом, который украшает семисвечник, сидит маленький сгорбленный человечек.
— Господин Ольшанский?
— Я. Тут. Я, Ваше… Ваше…
Он ПРЕКРАСНО знает, кто я, и удивлён до глубины души. Выдыхаю с шумом воздух, лезу рукой в сумку, выдёргиваю револьвер и нажимаю на курок, одновременно выхватывая из расстёгнутой при входе кобуры «рекомендованный к ношению»… Пуля входит точно между глаз, ещё два выстрела гремят в унисон. Один — в стену, позади меня, второй — точно в мякоть левой ноги. Ой, как БОЛЬНО!!! Я валюсь на пол, устеленный самодельными половичками, но ещё успеваю бросить «Ле-Фоше» к телу истопника гвардейских казарм… И, уже будучи в шоке, слышу треск выбиваемой двери и звон высаживаемых окон, через которые врываются горцы конвоя…
… Батюшка — Самодержец расхаживает огромными шагами из угла в угол по моей спальне. А я… я опять лежу в кровати.
— Обнаглели, жиды пархатые! Это ж надо — сам глава общины в Помазанника Божия стреляет! Как народоволец какой-то!!!
Я поддакиваю:
— Истинно, батюшка! Обнаглели, как есть обнаглели! Или государство Российское не русским принадлежит?! А этим выкормышам иудейским?! Да вы только гляньте, батюшка!
Показываю ему купленную намедни пачку газет:
— Вы только посмотрите, папаá! Редактор официальной «России» кто? Гурлянд! Нового Времени? Рабинович! Ведомостей? Казаковский! Все газеты у евреев! В столице Российской Империи из пяти банкиров четверо — евреи! Железные дороги у кого? Ротштейн, Ротшильд, Поляков, Блиох! А вот Дервиз, Мамонтов, Морозов, русские промышленники, задавлены!
Беседу продолжить не удаётся — вваливается сам шеф-жандарм. Отдаёт честь, затем выпаливает:
— Ваше Императорское Величество! В Петрограде неспокойно! Получены известия, что и в Москве, в Киеве, в Нижнем Новгороде и других городах Империи НАРОД волнуется. Полицию поднять?
Александр смотрит на меня, а я отвечаю:
— Ни в коем случае!!! Народ российский уважать надо… Ибо ИМ мы сыты…
Оба, царь и жандарм смотрят на меня с удивлением, и мне приходится пояснить:
— Предоставим раз в жизни выразить народу российскому своё мнение о случившемся… И ВМЕШИВАТЬСЯ не будем!
Шеф-жандарм бледнеет:
— Но, Ваше Высочество, это же погромы, убийства!
— Что?! А покушение на жизнь Престолонаследника Государства Российского ГЛАВОЙ ЕВРЕЙСКОЙ ОБЩИНЫ Санкт-Петербурга, значит, без последствий оставить?! Вы осознаёте, ЧТО вы только что сказали?! Да это ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА!